Статья посвящена трансформации философских концепций исмаилитского учения, обеспечивших укрепление власти имама в Аламутском государстве после низаритско-мусталитского раскола 1094 года. Исмаилитская община Персии поддержала в этом расколе Низара, старшего сына почившего в 1094 году имама-халифа ал-Мустансира, тогда как официальный Каир встал на сторону младшего сына ал-Мустансира, который принял имамат с именем Мустали би-ллах. В результате конфликта исмаилиты Ирана обособились от исмаилитов Северной Африки, и исмаилитское учение низаритов приобрело собственные черты. В статье рассматривается, какие концепции унаследовали исмаилиты-низариты от предшествовавшего периода (до раскола 1094 года), какие концепции были предложены для стабилизации общины в первые десятилетия Аламутского государства и как была переосмыслена роль имама и его отношения с исмаилитской общиной после провозглашения Воскресения (Кийама) в 1164 году в Аламуте. В первой части статьи рассмотрены взгляды до-аламутского исмаилитского философа XI века Насира Хусрава, учение которого стало своего рода квинтэссенцией фатимидского исмаилизма и отправной точкой для исмаилитов Ирана и Центральной Азии. Во второй части рассмотрена концепция та‘лим (обучение) в интерпретации Хасана Саббаха, основателя Аламутского государства. В третьей части проанализированы концепции, изложенные выдающимся мыслителем XIII века Насир ад-Дином Туси, который провел более четверти века в исмаилитских крепостях Ирана и застал последние дни Аламутского государства. В заключении сделаны выводы относительно того, как изменились границы власти имама времени, какие изменения претерпело социальное устройство исмаилитского общества, а также понимание «познания» в исмаилизме.

Становление «исламского мистицизма» —  суфизма —  сопровождалось проповедью мироотречения и презрения к мирской власти. С появлением в XII веке суфийских братств как новых социальных институтов начал формироваться и параллельный нарратив «общения с миром», то есть суфийских наставлений правителям. В эпоху монгольского владычества (XIII —  начало XIV века), а также в раннее постмонгольское время авторитет суфийских шейхов постепенно превращается в их «символический капитал», источник легитимности правителей, соперничающих в борьбе за власть. Богатый материал для исследования механизмов взаимодействия обители (xānaqāh, ханака) и двора содержат сочинения ‘Имада Факиха (конец XIII века —  ок. 1371), прославленного поэта, который на протяжении всей жизни был главой суфийской обители в Кермане, заботился о ее процветании и искал поддержки наделенных властью. Статья посвящена анализу лейтмотивов суфийской дидактики ‘Имада в жанре «наставления правителю»; отражая личную историю взаимоотношений поэта-шейха с царскими патронами, они служат и репрезентативным примером суфийского нарратива «политического совета». В Приложении к статье приводится перевод раздела «Назидание [правителю]» из поэмы ‘Имада «Книга счастья».

Статья представляет собой опыт анализа темы могущества в творчестве Джалал ад-Дина Руми при помощи количественных методов, включающих преимущественно векторно-семантический анализ. На основании полученных данных были отобраны репрезентативные цитаты, которые демонстрируют, как Руми стремится найти баланс между абсолютностью божественного могущества и человеческой способностью действовать автономно. В полном согласии с рядом исламских теологических школ Руми утверждает, что у человека нет независимого от Бога могущества. Вместе с тем он утверждает особый статус избранников Божьих — авлийа̄ ’. Им Бог дает свое могущество менять предопределение не только их собственной участи, но и участи других людей, изменять саму цепочку причинно-следственных связей. Кроме того, Руми описывает отношения человека и Бога как раба и тюркского повелителя (что отражает политические реалии современной поэту эпохи). Эти отношения определяются правилами этикета, которые являются основанием для различения верного раба и неверного. Верный раб оказывается тем близким к Властелину человеком, который способен войти в сокровенное пространство божественного присутствия. Неверный же остается добычей Шайтана, который, впрочем, сам не обладает субъектностью, но лишь служит повелениям Господина.

 Статья посвящена анализу трех взаимосвязанных сфер, в рамках которых армянские христиане, проживавшие в Исфахане в сефевидский период, осваивали и творчески переосмысливали персидские художественные традиции. В исследовании рассматриваются заимствование исламских архитектурных  и декоративных форм во внешнем и внутреннем убранстве армянских церквей Новой Джульфы, изображение мусульманского шаха в настенной живописи домов армянских христиан-купцов (ходжей), а также перемещение армянского скриптория (центра книжного письма), прослеживаемое на примере двух Евангелий, хранящихся в Матенадаране (рукописи № 6785 и № 7639). Анализ основан на архитектурных наблюдениях, иконографическом и стилистическом сравнении, а также изучении колофонов рукописей. Полученные результаты показывают, что данные явления следует интерпретировать не как признаки религиозной ассимиляции, а скорее как проявления культурного взаимодействия и адаптации в рамках исламского имперского контекста. Армянские христиане сохраняли свою религиозную идентичность, одновременно интегрируя элементы персидской художественной традиции, что привело к формированию своеобразного бикультурного синтеза, сложившегося в условиях сосуществования.

В статье анализируется деятельность пресвитериан по распространению христианства в Иране в период правления монархов династии Пехлеви, Реза-шаха (1925–1941) и Мохаммеда Резашаха (с 1941 года до переворота 19 августа 1953 года). Протестанты-пресвитериане закрепились в Иране при династии Каджаров с XIX века благодаря успешным образовательным и медицинским проектам. Династия Пехлеви и ее модернизационный проект предоставили новые возможности, а также поставили новые вызовы для пресвитериан. С точки зрения американских миссионеров, реформы и вестернизация должны были способствовать отдалению иранцев от ислама, а значит следовало их поддержать. Были существенно расширены образовательные проекты: если в прошлом веке преобладали начальные школы, то в XX веке — средние, поскольку пресвитериане рассчитывали влиять на мировоззрение детей иранской элиты. Деятельность больниц также была подчинена цели увеличения числа христиан. Однако проект национальной модернизации Реза-шаха предполагал ограничение влияния внешних игроков в Иране, поэтому работа пресвитериан сталкивалась с серьезными ограничениями. На основе архивных материалов Пресвитерианской церкви США, документов иранских государственных органов и воспоминаний участников событий в статье описываются различные аспекты образовательных, медицинских и иных проектов пресвитериан в Иране.

Данная статья посвящена анализу нарративов опубликованного в г. Тегеран в 1943 году конспирологического текста «Мемуаров князя Долгорукова», представлявшего альтернативную версию появления бабизма и бахаизма в Иране. Несмотря на то, что события «Мемуаров» разворачиваются в XIX веке, в 1940-е годы документ продолжал активно распространяться, поскольку служил отражением культурной травмы и кризиса национальной идентичности в период англо-советской оккупации Ирана. В статье показывается, как текст в конспирологическом ключе объединил три ключевых нарратива эпохи: антиимпериалистический (постоянная угроза со стороны иностранных государств), исламистский (защита «первоначального» ислама от внутренних ересей) и националистический (культ единства и чистоты нации). Интерпретируя возникшие религиозные течения как инструмент разобщения иранской нации, автор «Мемуаров» очуждает их и представляет общество жертвой постоянного сговора иностранцев и их внут ренних агентов. С одной стороны, документ отражает начальную стадию проработки культурной травмы в иранском обществе. С другой стороны, «Мемуары» выступают инструментом идеологической мобилизации, который стремится объединить разрозненное общество вокруг нарратива сопротивления внешним и внутренним «чужим».

В статье исследуются механизмы конструирования политического в шиизме, которое Исламская Республика Иран использует в рамках массовых религиозных собраний и локальных ритуальных практик для трансляции геополитического влияния, консолидации авторитета и распространения своего религиозно-политического ви́дения. На основе полевых материалов 2024–2025 годов анализируются два кейса: рассмотрена практика алам апаран в Дербенте и паломничество Арбаин в Кербеле. В статье исследуется связь материальных элементов с нарративами легитимации власти. Через концепции гиперобъекта Мортона и хронотопа Бахтина исследуется, как иранские власти «входят» во время и пространство «несхватываемой» Кербелы, проецируемой «вовне», в том числе и на российских шиитов г. Дербент. В Кербеле выявлена макростратегия материально-идеологической поддержки, усиливающая региональную мягкую силу;  в Дербенте — микростратегия локальной адаптации и агентности, трансформирующей символику. В статье исследуются визуально-текстовые каналы коммуникации  и взаимная активность людей и не-людей в сакрализованном пространстве как ключевые элементы гибридной системы легитимации.

Вопрос управления в период оккультизма (гайба) был центральной проблемой для шиитских ученых. Некоторые делали акцент на «ожидании» (энтезар), в то время как другие предлагали теорию велайат-э факих. Используя описательно-объяснительный метод, эта статья исследует эволюцию шиитской политической мысли в период Исламской Республики на трех этапах. В период с 1979 по 1997 год: центральным вопросом была легитимность правительства, возглавляемого юристами, в период оккультизма. Одна группа, сосредоточенная вокруг аятоллы Хомейни, подчеркивала его легитимность. Среди его учеников одни верили в избрание юриста, другие же придерживались его назначения. Другая группа предложила «правительство совета юристов». С 1997 по 2009 год основной вопрос касался взаимоотношений между «республиканизмом» (джумхурийят) и «исламизмом» (эсламийят). Месбах Язди, Джавади Амоли и Мохаммад Язди отдавали приоритет исламизму над республиканизмом, в то время как Монтазери и Мехди Хаери Язди отдавали приоритет обратному. После выборов 2009 года и событий 2017, 2019 и 2022 годов возник новый вопрос: удалось ли Исламской Республике добиться успеха? Выделились четыре типа политической мысли: (1) существенный переход к исламскому правительству (Мирбагери, Араки); (2) реформистские подходы, укрепляющие республиканизм (Монтазери, Санеи, Хагигат, Газизаде); (3) фундаментальные преобразования (Кадивар, Хейдари, Фанаи);  (4) отказ от политического надзора (Алави Боруджерди, Ясреби). Таким образом, шиитская политическая мысль пережила один из своих самых плюралистических и динамичных этапов.