Данная статья посвящена теологическому наследию Батакской миссии (Рейнское миссионерское общество, РМО). Миссия преследовала цель обращения батакских народов на Северной Суматре (современная Индонезия) в протестантизм. Труд миссионера Иоганна Варнека «Религия батаков» (1909) представляет собой текст, в котором, с одной стороны, представлено максимально корректное описание коренной батакской религии, а с другой — осуществлена ее критика с жестких религиозно‑эксклюзивистских позиций. Подобная конфигурация редка: обычно апологетические тексты развенчивают убеждения иноверцев по старым привычным шаблонам, а религиоведы стремятся максимально сглаживать конфронтационное отношение к иной культуре. Это и есть хождение по «эпистемологическому лезвию»: Варнек никогда не смог бы сам разработать религиоведческие методы, которые он успешно применял, а религиоведы никогда бы не согласились с ключевыми тезисами Варнека. Кейс «Религии батаков» свидетельствует о существовании неочевидной проблемы для дальнейшего изучения: в каких конкретно‑исторических, локальных, религиозно‑политических контекстах могут создаваться тексты, идущие по эпистемологическому лезвию? Совокупность ответов на эти вопросы откроет путь к фундированному рассмотрению вопроса о (не)универсальности западноевропейской методологии научного познания.

В статье анализируются основные англоязычные работы и представленные в них концепции, связанные с изучением буддийского культа мощей. Данное направление исследований активно развивается в мировой буддологии, в то время как в отечественной научной литературе появляются только первые публикации в этой области. Вводная часть статьи посвящена классификации мощей и кратко рассматривает исторические и терминологические вопросы, связанные с буддийским культом мощей. Далее рассматриваются три основных исследовательских подхода к этому явлению. Первый рассматривает мощи как онтологический и/или функциональный эквивалент Будды, покинувшего этот мир и ушедшего в нирвану. В рамках этого подхода наиболее фундированным представляется интерпретация мощей как особых «тел» Будды. В рамках второго, «нарративного» подхода, мощи Будды и связанные с ними истории рассматриваются как продолжение биографии Будды. Третий подход рассматривает связь мощей и властных отношений. Последние две концепции, по нашему мнению, являются дополнительными по отношению к первой, которая остается основополагающей.

. В статье на основе воспоминаний Салихи Идиятовны Раджабовой (1926 года рождения) — татарки-мусульманки — рассматриваются процессы и практики конструирования идентичности мусульман СССР в междискурсном пространстве Богоявленского Старо-Голутвина мужского монастыря в городе Коломна в 1920–1950е годы. Автор сосредотачивает внимание на взаимодействии трех ключевых компонентов данного процесса — мусульманского, этнического и советского дискурсов — и анализирует их влияние на конструирование этноконфессиональной идентичности героини статьи. На основе понимания субъективности Лотмана, а также анализа практик советских мусульман, направленных на конструирование идентичности, их агентности и иных форм взаимодействия/сопротивления властному дискурсу, в особенности — реакций субъектов на вторжения внешних дискурсов, делается попытка определения мусульманской субъективности.

В статье исследуется взаимопроникновение советского и исламского дискурсов в рукописях мусульманского ученого Фатхелкадира Бабичева (1890–1973). Полемизируя с атеистической идеологией, Бабичев создает уникальное опровержение, в котором марксистско-ленинское и исламское учения переплетаются, образуя неоднородное дискурсивное пространство. Анализируя способы такого взаимного наложения, я рассматриваю казус Бабичева как случай «культурного билингвизма» в позднесоветском контексте. Попытка легитимировать исламскую мысль для советских реалий, а советскую идеологию для исламского учения демонстрирует, что отношение мусульманина к советскому режиму может быть устроено гораздо сложнее, чем прямое сопротивление режиму или полная ассимиляция. Микроисторическая перспектива позволяет разглядеть в этом казусе актора, способного делать выбор среди разных моделей адаптации к советским реалиям, а также пролить свет на интеллектуальную историю советских мусульман как продолжателей локальных ученых традиций.

В статье на основе этнографического материала, собранного среди предпринимателей-мусульман в 2023–2025 годах в Москве, Санкт-Петербурге, Татарстане и Дагестане, анализируется мусульманская практика истихара как способ работы с неопределенностью при принятии экономических и жизненных решений. C опорой на концепцию семиотических идеологий в статье показано, что истихара принимает различные формы как ритуального, так и семиотического характера. В работе выделяются три аналитически различимых семиотических режима истихары: гадательный, герменевтико-процессуальный и нормативноэтический. Каждый из них по-разному задает допустимые способы «чтения» божественных знаков и по-разному структурирует неопределенность будущего — от делегирования решения ритуалу до отказа от семиотизации происходящего. Важное место в исследовании отведено понятию блага, соотносимому с концепцией бараката — к этим категориям обращаются информанты для описания последствий принятых ими решений, что позволяет им осмыслять неудачи и провалы как часть божественного замысла. В заключение статья предлагает рассматривать истихару как способ существовать в условиях неопределенности за счет делегирования ответственности божественному предопределению.

В статье обсуждаются особенности представлений о крестьянской религиозности в исследованиях советских этнографов 1920–1930-х годов, так или иначе входивших в исследовательские группы под руководством Н. М. Маторина (1898–1936). Научную деятельность Маторина трудно рассматривать вне политической истории советской этнографии, чей статус и задачи пересматривалось на протяжении 1920– 1930-х годов. Термины «двоеверие» и «троеверие» используются Маториным в его ранних работах, а «религиозный синкретизм» становится главным предметом изучения в более поздних исследованиях. Традиционные для «мифологической критики» христианства идеи Маторин дополнял «гипермифологизмом» семантико-палеонтологического подхода. Одной из задач, стоявших перед группой, была демонстрация того, как советское государство вытесняет «старый» быт, производя коллективизацию сельского хозяйства, создавая школы и библиотеки, выводя «деревню» на уровень экономического и хозяйственного развития, близкий к «городу». Однако в текстах самого Маторина уделяется очень мало внимания тому, как «новый» быт уничтожает «старый»: его интерес к семантико-палеонтологическому методу, вероятно, имел целью создание универсальной модели развития культов, которой могли бы напрямую пользоваться антирелигиозные пропагандисты. Очевидно, что в концептуальном отношении идеи и методы, использовавшиеся Маториным и его последователями, были довольно противоречивыми и формировали специфическую этнографическую оптику, определявшуюся идеологическими задачами модернизации и «антирелигиозной борьбы». Вместе с тем эмпирические материалы, собранные участниками группы, позволяют хотя бы отчасти оценить особенности религиозной культуры советской деревни 1920-х — начала 1930-х годов.

Одним из главных тезисов, неизменно выдвигаемых В. Н. Лосским в его работах, является мысль о неразрывном единстве догматики и мистики, являющемся отличительной чертой восточного богословия в его сравнении с западным. Это единство Лосский стремился продемонстрировать в том числе на примере «Ареопагитик», доказывая, что триадологический догмат раскрывается Псевдо-Дионисием ина уровне апофатического богословия. Для этого Лосский постулирует принципиальное положение, согласно которому антиномичность догмата и есть проявление его апофатичности. В статье прослеживается, как указанная мысль реализуется в прочтении Лосским фрагмента DN XIII, 3, к которому он неоднократно возвращался на протяжении своего творческого пути. Предлагается, вчастности, гипотеза, что неточность цитирования этого фрагмента в ранних текстах Лосского обусловлена тем, что он прибегал к латинскому переводу трактата, однако и уточнение им впоследствии текста «Ареопагитик» по греческому оригиналу не снимает проблематичности его прочтения, которая выражается прежде всего в невнимательности к терминологии Псевдо-Дионисия, сложившейся, как известно, под влиянием неоплатоников, в том числе Прокла. Кроме того, высказывается и обосновывается гипотеза, что сама постановка проблемы, предложенная Лосским, обусловлена не столько богословием эпохи Вселенских соборов, сколько богословской полемикой начала ХХ века, когда одним из главных вопросов, обсуждавшихся в русской богословской среде, стал вопрос о соотнесении мистического опыта с содержанием богословского учения и были предприняты первые попытки однозначно связать нормативное описание мистического опыта с нормативным учением церкви.

Статья посвящена оценке П. Д. Успенским (в его первой большой работе «Tertium Organum») интерпретации философии Канта Карлом Дюпрелем. Для этого рассматриваются следующие вопросы: в чем интерпретация философии Канта Дюпрелем и Успенским сходна, а в чем отлична, и чем эти отличия обусловлены. Показывается, что оба мыслителя используют философию Канта для критики материализма и ориентированной на материалистическую онтологию «позитивной»/«официальной» науки, а также для обоснования принципиальной возможности сверхчувственного познания. Главным отличием, разделяющим Успенского и Дюпреля, является понимание статуса материи: если для Дюпреля материя реально существует и в преображенном виде будет существовать всегда, то для Успенского материя не более чем фантом, она никогда в действительности не существовала. Кроме того, для Дюпреля мир есть развивающаяся система, главными субъектами развития которой являются всегда сохраняющие свою идентичность индивиды. Успенский же отрицает реальность как любого развития, так и существования индивидов (в понимании Дюпреля). Таким образом, наличие очевидных важных совпадений в сочетании с не менее важными отличиями приводит к необычному отношению Успенского к идеям Дюпреля: одобрительное упоминание и даже цитирование немецкого мыслителя при рассмотрении онтологии Канта сочетается с критическими замечаниями в его адрес и с отсутствием ссылки на него при рассмотрении ключевых для обоих мыслителей вопросов теории познания.

Статья посвящена памяти выдающегося российского ученого Марианны Михайловны Шахнович (1957–2025). Описывая жизнь Марианны Михайловны, авторы статьи попытались выделить основные вехи в ее становлении как глубоко профессионального исследователя. В статье отмечается влияние на мировоззрение Марианны Михайловны ее родителей, известных российских исследователей религии М. И. Шахновича и Л. И. Емелях. Анализируется значимость трудов М. М. Шахнович как историка античной философии и исследователя эпикурейской традиции. Упоминается исследователь эпикуреизма И. А. Боричевский, чьи дневники она готовила к печати. Дается общий обзор работ и проектов М. М. Шахнович, посвященных изучению отечественной религиоведческой традиции. При этом отмечаются методологические проблемы, на которые она обращала внимание исследователей советского периода отечественной науки о религии. Особо рассматриваются ее работы последних лет, посвященные научному наследию религиоведа Е. Г. Кагарова. Наконец, говорится о ее работах, посвященных когнитивному религиоведению, на развитие которого она возлагала большие надежды.

Публикация седьмого тома серии «Буддийские тексты Гандхары» (Gandhāran Buddhist Texts — GBT) знаменует собой важную веху в развитии современной зарубежной буддологии. Если предыдущие тома серии, издаваемые под эгидой проекта «Ранние буддийские рукописи» (The Early Buddhist Manuscripts Project — EBMP), вводили в научный оборот преимущественно канонические тексты так называемого мейнстримного буддизма, то монография Андреа Шлоссер предлагает критическое издание и анализ трех уникальных свитков, классифицируемых автором как «ранние махаянские трактаты».