Институт Азии и транскультурных исследований
В настоящей статье проект «Социальная отара» Буддийской традиционной сангхи России в Бурятии рассматривается как пример социально вовлеченного буддизма. Суть проекта - бесплатная раздача овец мирянам и другим жителям региона. «Социальная отара» помещается в более широкий контекст моральной экономики буддийского даяния в регионе, в рамках которой посредством различных актов практической помощи и поддержки мирян сангха становится «опорой» в обществе. Автор утверждает, что учет более широкого контекста необходим для понимания социально вовлеченного буддизма: контекст дает возможность понять значимость, механизмы и источники социального участия в рамках местных реалий. Сам концепт социально вовлеченного буддизма в статье анализируется критически. Зачастую в литературе этот концепт понимается как некоторая инновация, непременно имеющая форму общественного движения в определенных институциональных рамках. Автор предпочитает анализировать социально вовлеченный буддизм как часть более общего обсуждения границ религиозной сферы, которое исторически имело большое значение и в буддизме. Наконец, анализируются последствия религиозной социальной вовлеченности для современной «секулярной» модерности в России и, шире, на постсоветском пространстве.
The article looks at the Social Flock (sotsial'naia otara) project whereby the sangha gives sheep to laypeople and other locals as a kind of socially engaged Buddhism in Buryatia. It places the Social Flock project into a broader context of moral economy in the region, where through various acts of help, support and other kinds of giving the sangha establishes itself as a “pillar” of society. The article also critically discusses the very concept of socially engaged Buddhism. While it is often understood in the literature as a distinctly novel kind of movement that takes on particular institutional forms, the article explores it instead as a more general ongoing negotiation of the religious realm, which has in fact been present and relevant throughout Buddhist history. Finally, it explores the implications of religious social engagement for contemporary “secular” modernity in Russia and the post-Soviet region more generally.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.